ENG
Тема апокалипсического конца окружающей нас цивилизации в последнее время входит в топ наиболее популярных сюжетов современной российской и зарубежной фантастики. Буквально в последнее время почти синхронно вышли роман Эдуарда Веркина «Остров Сахалин» и второй том дилогии Сергея Лукьяненко «КайноZой». Тема назрела и созрела. Пришло время пожинать плоды.
1. Даешь Апокалипсис!
Что и говорить — со времен Апокалипсиса Иоанна Богослова тема катастрофического завершения человеческой цивилизации будоражит умы людей. В эпоху распространения и укрепления христианства Апокалипсис был неразрывно связан со Вторым пришествием Христа, победой сил Света над силами Тьмы, окончательным низвержением Сатаны и Антихриста с последующим Страшным судом и воцарением Царства Божьего на Земле. Поэтому черты приближающегося Конца Света отыскивали в любых мало-мальски грозных предзнаменованиях человеческой истории либо привязывали к круглым датам (не от этого ли родилась страсть приурочивать достижения какого-либо строя или страны к определенным датам уже собственной истории?), но раз за разом события свершались, даты наступали и проходили, а Апокалипсис так и не наступал.
Для объяснения подобных в очередной раз обманутых ожиданий рождались весьма нетривиальные концепции того, что на самом деле Конец Света все же настал, но мы, в слепоте своей, его и не приметили, поэтому живем в постапокалиптическом мире: в мире не только падшем, но и разлагающемся, а потому никакого просвета впереди нас не ждет и никакого спасения со стороны божественных сил не предвидится. Хотя если подходить строго канонически, никакого постапокалипсиса быть вообще не может, ибо Второе пришествие Христа знаменует преображение окружающего нас мироздания, а что сие значит и каким оно, это божественное мироздание, будет — знать нам не дано. Неслучайно Иоанн Богослов, столь красочно расписывающий события Конца Света, весьма скуп на подробности относительно того, что будет после.
Как бы то ни было, певцы современных представлений о том, что случится, когда если не всему мирозданию, то, по крайней мере, нашей цивилизации придет кирдык, нередко живописуют мир, который, хоть и находится в упадке, но тем не менее продолжает в какой-то степени сохранять и даже ни шатко ни валко воспроизводить блага и достижения цивилизации, которая была до.
Вот на эту тему хотелось бы порассуждать, задавшись вполне практическим вопросом: через сколько (примерно) лет после краха цивилизации человечество сможет восстановить, хоть и в небольшой степени, то, что утрачено в период Апокалипсиса, какой бы природы он ни был — мировая война, нашествие инопланетян, природный катаклизм, восстание мертвецов и тому подобное?
2. Аналоги. Пирамиды
Поскольку ситуация предлагается вполне фантастическая, прежде хотелось бы найти некие аналоги в человеческой истории — насколько просто или, наоборот, трудно мы даже на современном уровне технологий, которые почитаем достигшими невиданных в человеческой истории высот, могли воспроизвести хотя бы некоторые, бросающиеся, так сказать, в глаза технологические реликты прошлых веков, тысячелетий, да и просто считанных десятилетий, минувших с тех пор, когда они, эти реликты, создавались?
Начнем с них, конечно же. Египетские пирамиды.
Да! Вопрос — насколько они египетские, сколько им на самом деле тысячелетий и кто их все-таки возвел и для чего они служили, оставим за скобками наших рассуждений.
Тем не менее: насколько в современных условиях с нашими фантастическими по сравнению с древнеегипетскими технологиями деревянных орудий и мускульной тяги возможно соорудить нечто, подобное пирамиде Хеопса? Кажется, ничего сложного — ведь, как считается традиционно, пирамиды возводились рабской силой, а уж мы, с нашими кранами, бульдозерами, взрывчаткой, грузовиками и такой-то матерью, возведем две пирамиды, дай только приказ!
Так вот. По мнению специалистов в области инженерии, а не истории, что важно, ибо нет никого более безответственного, чем историки, пирамиды даже с помощью высококвалифицированных кадров, вооруженных передовой строительной техникой, возвести невозможно. От слова «никак».
Понимаете? Никак невозможно! Нет в нашем распоряжении технологий вырубки из камня блоков с подобной точностью и их укладки безо всякого цемента так, чтобы они прилегали друг другу с фантастической точностью, когда между блоками листа бумаги не просунешь, а само сооружение держалось исключительно за счет собственного веса, не показывая никаких признаков разрушения. Кстати, если кто не в курсе, современный вид Великих пирамид в Гизе, весьма обшарпанный, есть результат исключительно хищнического разграбления человеком, ибо до того их покрывали облицовочные камни, придававшие сооружениям еще более величественный вид. Время, конечно, боится пирамид, но вот сами пирамиды боятся человека…
Вообще, несколько пренебрежительное отношение современного человека к технологиям работы с камнем проистекает из невежественного убеждения, что подобные техники весьма просты и примитивны. Однако следует отметить, что с камнем и его обработкой у нашей технической и преимущественно металлопластиковой цивилизации весьма плохо дела складываются. Именно поэтому мы предпочитаем работу с искусственно сделанными кирпичами и бетоном, а сам природный камень используется преимущественно для облицовки. Технологии так называемой полигональной кладки, которую столь впечатляюще демонстрируют цивилизации Мезоамерики, хотя ее следы можно найти и в других местах Земного шара, для нас не только недостижимы, но специалисты затрудняются предложить гипотезы, как подобная кладка выполнялась, когда каменные глыбы различной величины с невообразимой точностью подгонялись друг к другу без малейшего зазора. Ничего, кроме фантастических лазерных резаков, на ум и не приходит.
3. Аналоги. Полет на Луну
Но есть примеры утерянных технологий гораздо ближе к нашей современности. Например, полет на Луну.
Основной вопрос, который возникает у многих, кто знакомится с американской программой «Аполлон», в рамках которой человек все же побывал на нашем естественном спутнике: почему после 60-х годов никто это достижение так и не смог повторить? Даже сейчас, при нынешнем уровне развития ракетных технологий, экспедиция на Луну представляется отнюдь непростым делом, причем не только и не столько в денежном плане, хотя именно к нему чаще всего апеллируют, упуская причину более фундаментальную. А ведь, казалось бы, гений Вернера фон Брауна создал могучую ракету-носитель «Юпитер», чертежи которой наверняка имеются, бери да строй. Ан нет. Не получится. Чертежи есть, а технологий — увы, нет. Утрачены. Потому до сих пор и жив миф, что американцы на Луне не были, и только гений Стэнли Кубрика, набившего руку на «Космической одиссее 2001 года», создал параллельную реальность, где они подобный подвиг осуществили. А на макете на Луну не полетишь.
Или взять комплекс «Буран» — «Энергия»: лебединую песню советской космонавтики, ее высший взлет, достижение. Кто сейчас технологически может восстановить данный проект? Никто. И ни за какие инвестиции. Опять же, технологии утрачены и более не подлежат восстановлению. Можно только создать иные технологии и построить нечто близкое к этому комплексу.
Собственно, все эти примеры, хотя их может быть и больше, приведены с одной целью: показать, что технологии — гораздо более сложная и тонкая штука, чем мы о том по простоте душевной думаем.
4. О куртке поденщика
Здесь придется ввести несколько понятий из экономики и, как ни странно, теории научного знания.
О разделении труда и его роли в современной экономике знают, наверное, все. Впервые роль разделения труда в капиталистической системе подробно разобрал еще Адам Смит в классическом труде «О богатстве народов», однако если взять на себя труд ознакомиться с данной работой, в ней, помимо прочего, можно наткнуться на главку, посвященную… Нет, вы ни за что не догадаетесь! Посвященную описанию производства куртки поденщика.
Вот что говорит об этом известный экономист Олег Григорьев:
«В конце первой главы у Смита идет достаточно большой текст. Адам Смит говорит: вот шерстяная куртка поденщика, поденного рабочего. Посмотрите, сколько людей работает для того, чтобы сделать эту куртку: пастух, сортировщик, чесальщик, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик, аппретурщик.
Но сколько еще купцов и грузчиков должны там из конца в конец страны возить, передвигать все, что связано с производством этой куртки. Потом говорит: не только купцы и грузчики, а если надо возить морем, нужны судостроители, матросы, делатели парусов, канатов. А еще сколькими инструментами должны все эти люди пользоваться, и эти инструменты надо произвести. Инструменты — судно, валяльная мельница, станок ткача. Говорит: возьмем такую простую вещь маленькую — ножницы, которыми стригут овец. Для их производства требуются рудокоп, строитель печи для руды, дровосек, угольщик, изготовитель кирпича, каменщик, рабочий при плавильной печи, строитель завода, купец. Ну и, собственно, ножовщик. Вот сколько людей делают простую куртку поденщика».
Действительно, остается поражаться — как много производственных звеньев экономической системы приходится задействовать для того, чтобы из изначального сырья получился конечный продукт — товар. Стоит какому-то из этих звеньев не сработать должным образом, а то и вообще сломаться, разорваться, утратиться — вся производственная цепочка остановится: на выходе мы ничего не получим.
Интеграция производства — оборотная сторона разделения труда. Это аверс и реверс, орел и решка экономики. Уровень технологической системы, степень ее развитости, то есть способность производить все более сложные вещи, определяется количеством звеньев, которые в нее интегрируются. Одно дело — получить из железной руды плуг, совсем другое — танк, самолет, компьютер. То, что Карлом Марксом определялось как стремление капитализма безгранично расширяться в погоне за пресловутыми тремястами процентами прибыли, ради которых капитал готов на любое преступление, является оборотной стороной логики технологического прогресса, которому для развития требуется выстраивание все более длинных и сложных производственных цепей, а для этого нужно не только сырье: необходимы рабочие руки, новые рынки сбыта, а это уже пространственные категории — та самая глобализация.
И когда говорится, что современный Китай стал всемирной фабрикой, способной производить все и вся, забывается, что для снабжения всемирной фабрики требуется все мировое пространство, находящееся под железной пятой капитализма, который обеспечивает свою (свою!) «фабрику» сырьем, чертежами, энергоносителями, знаниями, специалистами. Все мы так или иначе, в той или иной форме, вне зависимости от наших желаний, стремлений и возможностей являемся рядовыми рабочими всемирной капиталистической фабрики, созданной в лучших традициях разделения и последующей интеграции труда.
Конечно, многочисленные звенья, производственные линии мирового производства многократно дублируются — их разрыв или утрата более или менее оперативно заменяется вспомогательными звеньями. На место выбывающих рабочих рук немедленно встают другие. Но в целом подобная система или, как ее иначе называют, технологическая зона стала более хрупкой и ненадежной именно в силу того, что она, разросшись метастазой до размеров Земного шара, не имеет столь же целостной дублирующей системы, как то было в ХХ веке.
5. Технологические зоны
За всю историю индустриальной производственной системы только двум странам удалось создать целостные технологические зоны — США и СССР. Капиталистическому миру и социалистическому лагерю, как тогда выражались. Коннотации по поводу того, что у них-де мир, а у нас, понятное дело, — лагерь, на самом деле отражали факт, что емкость технологической зоны капитализма превосходила (пока, до поры до времени, как на то надеялись) емкость технологической зоны социализма. Емкость зоны определялась различными параметрами — народонаселением, пространством, объемом денежных, сырьевых и прочих ресурсов. Но в значительной степени все же рынком сбыта, на который могли рассчитывать производители товаров групп А и групп Б. Если кто уже не помнит терминологию политэкономии, то товары группы А — это производство средств производства, а товары группы Б — производство средств потребления. Чем выше емкость технологической зоны, тем более сложные и разнообразные товары обеих групп она способна выпускать.
Поэтому когда говорят, что социализм как производственная система был ущербен, ущербность следует искать все-таки в более фундаментальной и менее идеологизированной характеристике — относительно более низкой емкости технологической зоны. Как если бы при постройке автомобильного завода, чья сборочная линия рассчитана на строго определенное количество операций, а потому длина конвейера не может быть короче технологически заданного параметра, вдруг оказалось, что пространство строительной площадки ограничено, в результате чего сборочная линия будет более короткой, а потому от некоторых операций приходится отказаться, так что на выходе получается грузовик, которому предстоит уже ручным способом прикрутить необходимые детали.
Основное и наиболее важное свойство технологической зоны — способность к автономному существованию. Да, обмен между зонами существует, но при необходимости они вполне могут перейти в замкнутый режим функционирования, выдавать, производить большую часть необходимой продукции, обеспечивающей воспроизводство и даже — расширенное воспроизводство по всем параметрам, то есть обеспечивать население не только пищей, но и одеждой, промтоварами, а промышленность — станками и сырьем.
Если бы по каким-то причинам произошло обрушение одной из зон, вторая сыграла бы роль дублирующей системы, обеспечив быстрое восстановление основных технологических цепей. Что, собственно, и произошло, когда технологическую систему социализма демонтировали и утилизировали. Хотя вполне могло произойти с точностью до наоборот: разрушение капитализма; тогда глобальную экономику воссоздали бы на основе социалистического способа производства. И мир пошел бы по коммунистическому пути развития. Впрочем, это шутка…
Но феномен технологических зон не единственный, объясняющий необходимость для современной цивилизации постоянно расширяться вплоть до пределов Земного шара. А когда пределы достигнуты, выйти за его границы, например в космос. Не случайно исследования возможностей полета на Луну и Марс в настоящее время получают второе дыхание.
И здесь необходимо осмыслить способ, каким наша цивилизация обеспечивает накопление и практическое использование научного знания, которое и является одной из ее движущих сил.
6. Нечеловекоразмерность знаний
Начнем с очевидного. Один человек не может знать всё — довольно понятное утверждение, прописная истина. Накопленная человечеством сумма знаний не вмещается в одну голову: требуется множество людей, чтобы усвоить, осмыслить и продолжать развивать знание даже в самой узкой научной дисциплине, не говоря о целых отраслях и областях науки — физике, биологии, математике, химии, философии, астрономии. А ведь есть еще культура, которая является такой же производящей силой общества, как наука; есть религия, военное дело, да мало ли еще что, что и составляет современную цивилизацию, без чего она не может существовать, воспроизводиться и развиваться.
Для всего этого необходимы люди, люди, люди. Исключительно человеческая личность способна не только хранить информацию, но главное — осмысливать, применять в деятельности, производить на основе усвоенной информации все новые и новые знания. Ошибка — полагать, будто знания хранятся в книгах, на жестких дисках компьютеров, на деле их единственный и истинный хранитель — человек и только человек. Все остальное — лишь вспомогательные средства, блоки внешней человеческой памяти, которые мертвы и бесполезны до тех самых пор, пока крохотная частичка логоса не попадает в человеческий мозг и там претерпевает изменения, воплощаясь в практическую деятельность. В начале было Слово, но за ним последовали семь дней Творения.
А поскольку сумма знаний с каждым годом, днем, часом, секундой не перестает увеличиваться, а емкость или, скажем так, человекоразмерность информации остается константой в силу биологических ограничений, для того чтобы сумма знаний не лежала мертвым грузом, необходимо непрерывное расширение круга людей, которые накопленные знания будут осваивать. Демографический рост населения с этой точки зрения есть не что иное, как отражение накопления человечеством столь огромной суммы знаний, что для ее теоретического и практического освоения требуются миллиарды людей, причем людей образованных, способных не только читать, писать и считать, но и обладающих навыками научных исследований. Когда повторяют ставшую клише фразу о том, что наука становится производящей силой общества, имеется в виду именно это — на данном этапе развития социума недостаточно поставить рабочего к конвейеру, просто чтобы закручивать гайки или паять микросхемы; в конце концов, дешевле приспособить робота, что и совершается в настоящее время, когда появляются почти полностью безлюдные производства, высвобождая не столько человеческие руки, сколько человеческие мозги для более сложной и актуальной работы — осваивать и производить знания.
Однако даже сейчас, когда кажется, будто человеческий прогресс достиг невиданных дотоле высот, с освоением и производством знаний дело обстоит, мягко говоря, не так хорошо. Слишком узок круг людей, которые привлечены и обучены знания осваивать и использовать. Доступ к качественной образовательной системе ограничен малой частью населения Земли, что закономерно приводит к тому, что мы буквально захлебываемся в океане информации, мы не справляемся, а потому современная образовательная система де-факто отказалась от фундаментального образования, которое отличало классические университеты. Образование утратило универсальность.
7. Упадок науки
Современное высшее образование в значительной степени отошло от гумбольтовских принципов, прежде всего в том, что касается фундаментальности знаний, которые получает студент за время своего пребывания в университете. Наверное, в этом можно выискивать некий злой умысел жадных бизнесменов от образования, которые желают обеспечить непрерывный денежный поток, подменяя образование так называемыми «компетенциями», то есть весьма поверхностным представлением, некой суммой мозаичных, лишенных целостности, информационных блоков, достаточных лишь для выполнения ограниченного числа практических операций в строго ограниченной сфере научного производства и, что особо важно, на строго ограниченном промежутке времени.
Компетенции — скоропортящийся товар, потому и говорится, что в современных условиях человек должен учиться всю жизнь и, соответственно, всю жизнь за это обучение расплачиваться. Наука превратилась в тот самый фабричный конвейер, у которого теперь стоят не синие воротнички, а люди в белых халатах, путем нехитрых, хорошо алгоритмизированных операций производящие научные знания, осуществляющие научно-практические разработки и даже совершающие открытия, но, вот парадокс, слабо себе представляющие в целом, как функционирует процесс научного воспроизводства.
Повторим — возможно, некий недобрый умысел во всем этом имеется, ибо никто не отрицает факт, что чем больше знаний, тем больше не только печалей, но и лучше представление о недостатках окружающей нас системы и закономерного желания изменить ее к лучшему, однако в значительной степени деградация высшего образования и науки определена недостаточным количеством человеческих особей, которые были бы в состоянии освоить человекоразмерные куски накопленного к настоящему моменту научного знания. Пресловутая сингулярность знаний, которой так любят пугать, то есть ситуация, когда накопление информации в значительной степени опередит способность человечества ее усваивать и использовать, как раз отражает в предельной степени то, что происходит сейчас.
8. Парадигма Конца Света
Итак, представления о технологических зонах и человекоразмерности / нечеловекоразмерности научного массива позволяют смоделировать последствия Апокалипсиса, о котором так любят говорить и писать наши и не наши фантасты.
Какая бы причина ни явилась соломинкой, которая переломит хребет верблюду нашей цивилизации, результатом Апокалипсиса по определению станет прежде всего массовая гибель людей и последующее катастрофическое снижение численности населения, какое не снилось ни мировым войнам, ни пандемиям; кроме того, произойдет крах глобальной технологической цивилизации.
Любимая парадигма писателей, живописующих постапокалипсис, — сохранение анклава относительно цивилизованной жизни в безбрежном океане хаоса.
Попытаемся представить — насколько вероятно в подобных условиях выживание цивилизационных анклавов, где будут сохранены достижения человечества, накопленные в предапокалипсический период? Какое время понадобится, чтобы наладить более или менее приемлемую жизнь на обломках цивилизации и через какое время будет возможно вернуться на траекторию цивилизованного развития?
Подобное ярко описано в последних произведениях на эту тему — «Остров Сахалин» Эдуарда Веркина, «Кайноzой» Сергея Лукьяненко и других, где выжили не только остатки человеческого общества в относительно цивилизованном, хотя, может быть, изрядно ожесточенном виде, вплоть до диктатуры и фашизма, при этом сохранив некоторые технологические производства. Производства позволяют не только пребывать на доапокалиптическом техноуровне, но даже развиваться дальше, хотя и не широким фронтом, как до Конца Света, а по узким выделенным лучам военной специализации, например для противостояния торжествующему на планете океану хаоса.
9. Обрушение столпов
Исходя из того, что сказано по поводу основ существования и развития современной цивилизации, основными характеристиками событий апокалипсического масштаба станут, во-первых, катастрофическая убыль населения, то есть гибель миллиардов и миллиардов людей (будь то в результате ядерной войны или зомби-апокалипсиса), а во-вторых, анклавизация, или территориальное обособление тех, кому удалось выжить, с разрывом каких бы то ни было коммуникационных связей с другими частями планеты.
Таким образом, современная технологическая цивилизация лишится двух столпов, на которых держалась: разрушатся, разорвутся все технологические связи, формировавшие производственные циклы, причем как базовые, так и множественно дублирующие, а также будут уничтожены носители знаний, которые накопила современная цивилизация.
И это будет обрушение — столь быстрое и необратимое, что ни о каких анклавах, ни о каких островках цивилизации, где бы мог теплиться неугасимый огонек разума, не может идти речи. Это будет не ввержение в варварство, ибо варварство — тоже цивилизация, пусть и в весьма «диком» изводе. Это будет не Каменный век, ибо технологии производства каменных орудий утеряны безвозвратно. Это будет опущение до животного состояния, самого примитивного существования на уровне собирательства плодов, если таковые еще сохранятся в биосфере, и питания падалью, ибо для организации охоты необходимы недюжие знания повадок зверей, а также какие-никакие охотничьи навыки и оружие: они у выживших вряд ли найдутся.
В человеческой истории подобные апокалипсические события, скорее всего, случались: неслучайно в мифах и преданиях сохранились упоминания об Атлантиде, континенте Му и прочих таинственных континентах и островах, где обитали могущественные цивилизации, по каким-то причинам бесследно сгинувшие. Бесследно — ключевое слово. Апокалипсис — это полное переформатирование «жесткого диска» человеческой истории, в ходе которого утрачивается вся, вся информация предыдущих эпох, равно так, как ничего не сохранилось с допотопных времен, и лишь непонятное слово «Асса!» донес до нас Ной и его потомки, сошедшие с ковчега на горе Арарат. Думается, и Слово не переживет Апокалипсис, случись он с нашей цивилизацией. Опять же, неслучайно описанный в Откровении Иоанна Богослова Конец Света завершается отнюдь не восстановлением человеческой культуры, цивилизации, пусть и под прямым протекторатом Иисуса Христа, а чем-то таким, чему и слов-то нет в человеческом доапокалипсическом языке.
Сколько времени понадобится, чтобы восстановить утраченное в результате Конца Света? Сто лет? Двести? Десять тысяч? Скорее всего, нисколько. Цивилизация сгинет бесследно, человечеству придется десятки-сотни тысяч лет творить новую, ни в чем не похожую на ту, что погибла.
10. Карты Таро
Казалось бы, даже если наступит Апокалипсис, материальные носители памяти цивилизации должны сохраниться. Если есть книги, тексты, описания, инструкции, чертежи, особых трудностей в восстановлении утраченных технологий не должно возникнуть. Ну, пусть потребуется сто лет, двести лет, тысяча — позволим себе щедрость быть отъявленными пессимистами: уж через две тысячи лет достижения допотопной, доапокалипсической цивилизации восстановятся!
Как бы не так.
Человеческое знание об окружающем мире, хоть и называется человеческим, как мы уже отмечали, абсолютно нечеловекоразмерно: в одну отдельно взятую голову, даже гениальную, целиком, десятой, сотой, миллионной частью не вмещается. Даже если мозаичный массив какой-то информации сохранится, его невозможно будет усвоить ни под каким научным соусом. Он предстанет чем-то вроде религиозных, магических текстов — смутных, непонятных, обрывочных, обещающих некие чудеса, но никакими человеческими усилиями чудеса достижимы не будут. Те же карты Таро — что-то в них, конечно, есть, но, скорее всего, это дошедший до наших времен сколок некоей допотопной технологии, которую мы не понимаем и понять не в силах. Знание, овеществленное в Таро, гадательных практиках, пирамидах, утеряно окончательно и бесповоротно. А нам остается только забивать микроскопом гвозди, хотя и того, и другого тоже не будет — чтобы сделать обычный гвоздь, придется восстановить технологическую цепочку от поиска и разработки месторождений железных руд до плавильных заводов, мартеновских печей; придется восстановить образовательную систему, где будут готовиться рабочие и инженеры, горнодобывающую промышленность, машиностроение, по сути — всю цивилизацию целиком только для того, чтобы воссоздать незамысловатый предмет — гвоздь. Что говорить о микроскопе!
11. Метафора
Автор данного текста вполне отдает себе отчет, что когда писатель берется за столь животрепещущую нынче тему, как Апокалипсис и постапокалиптическое житье-бытье человечества, он менее всего задумывается о столь прозаических вещах, как технологии, экономика, теория научных знаний, ибо в центре его внимания, скорее всего, — весьма специфическая и острая метафора: модель общества, суженного до размеров, в каких удобнее всего ставить над ним мысленные эксперименты. Тем более если следовать хоть какой-то достоверности, то после Конца Света наступает черная цивилизационная дыра, о чем и писать-то особо нечего, так что к дьяволу достоверность!
Тем не менее сами по себе вопросы постап-экономики, постап-технологий и подобной бытовухи интерес все же представляют, ибо позволяют лучше понять характеристические черты современного хрупкого бытия, где недоступность качественного образования для миллионов на деле оборачивается обрушением качества образования для пресловутого золотого миллиарда, хотя, казалось бы, в обыденном понимании все должно быть наоборот. Нечеловекоразмерность знаний, технологий, да и всего окружающего нас мира, играет с человечеством злую шутку. Это как при коммунизме — либо счастливы все и даром, либо каждый несчастлив по-своему. Вместо фундаментального университетского образования гумбольтовского образца мы получаем некий невнятный набор «компетенций», который объявляется новым прогрессивным шагом в развитии образовательной системы, устремленной в будущее, а на деле — кутающейся в лохмотья стремительно приближающегося апа и постапа, который именуют «информационной черной дырой».
12. Анклавы
Сфера знаний расширилась настолько, что протяженность границы соприкосновения с неизвестностью намного превысила возможности наличного образованного человечества продолжать наступление на неизведанное единым фронтом. Усилия ученых концентрируются на все более узких, частных, локальных участках фронта боевых действий с непознанным, где пытаются, словно танковыми клиньями, пробить оборону неизведанного, чтобы глубже проникнуть в его тылы, но при этом знание, становясь все более узким, расколотым на множество слабо между собой связанных дисциплин, теряет в качестве, ибо даже специалисты затрудняются в интерпретации полученных результатов, забывая, что мир един, и дробление его на научные направления, социальное, гуманитарное, естественное, есть лишь отражение его нечеловекоразмерности. Всякие усилия склеивать отдельные дисциплинарные части ни к чему не приводят, как невозможно срубить голову Лирнейской гидре, ибо на месте одной головы вырастает две. Остается только прижигать огнем, каленым железом ограничивая емкость качественного образования либо вообще элиминируя его фундаментальную часть во имя сбережения ресурсов на более сиюминутные и практические вещи.
Анклавизация характерна не только для системы образования или науки, но для более материальных планов — экономической и технологической активности. Экономист Кииче Омае вообще предвидит стягивание технико-экономических систем до территориально-обособленных зон размером с городскую агломерацию, а может, и еще меньше, которые придут на смену отмирающим национальным государственным образованиям, поддержание существования которых становится чересчур экономически обременительным в еще большей степени, чем поддержание систем образования, социального обеспечения, здравоохранения.
Дробление знания оборачивается дроблением технологических систем, которые, с одной стороны, теряют масштабность и универсальность: неслучайно космические исследования становятся все более скромными, точечными, миниатюрными — как в прямом, так и в переносном смысле. Технологии предпочитают двигаться в направлении мобильности, удовлетворения сиюминутных потребительских желаний отнюдь не по злому умыслу (как правило), а по логике современного этапа развития научной сферы и образования. Оправданно и имеет смысл лишь то, что прибыльно. Все остальное — бессмысленная трата времени и ресурсов.
И вот в прогнозе Кииче Омае, японского экономиста, автора книги «Конец национальных государств», предстает картина разбросанных по планете нескольких десятков городов-государств, ревитализованной античности на новом витке диалектической спирали исторического развития, технологических и научных анклавов, соединенных между собой транспортно-коммуникационными коридорами, а между ними — океан тьмы и варварства, словно сошедший с полотен все того же постапа, но только теперь не как развлекательное чтиво, а вполне вероятный прогноз ожидающего нас всех будущего.
Смыкаются научные, религиозные, культурные ожидания, картины будущего, которое отнюдь не светло, не прекрасно, а темно и ужасно.
Даешь Апокалипсис!
А после него — ничего.
Тьма кромешная.
Что бы там ни фантазировали писатели.
