ENG
В 2026 году государство предусмотрело около 27 млрд рублей на защиту лесов от огня, что почти вдвое больше, чем двумя годами ранее. Одновременно глава Рослесхоза оценивает ежегодный прямой ущерб от природных пожаров примерно в 10 млрд рублей. На первый взгляд получается абсурд: защита обходится дороже потерь. Но сравнивать эти две цифры в лоб — все равно что сопоставлять стоимость страховки с суммой одного страхового случая. В этой статье разберем, почему официальный учет ущерба показывает лишь малую часть реального счета, как устроена бюджетная логика пожарной охраны и почему профилактика все еще выглядит «дорогой», хотя международные данные говорят об обратном.
Три разные цены, которые смешали в одну дискуссию
Главное недоразумение в публичном обсуждении стоимости пожаров возникает из-за того, что в одном разговоре сходятся три принципиально разные суммы. Первая — цена защиты: в 2026 году Рослесхоз выделил 26,6 млрд рублей на охрану лесов — авиационный и наземный мониторинг, содержание лесопожарных формирований, обнаружение и тушение. Рост к 2025 году составил примерно 6,9 млрд рублей, и значительная часть прироста ушла в регионы, сокращающие зоны контроля: Якутия, Забайкалье, Красноярский край получили 5,3 млрд, еще 4,6 млрд направили 19 регионам на новые авиаотделения и 570 специалистов парашютно-десантной службы.
Вторая сумма — бухгалтерски наблюдаемый ущерб, который глава Рослесхоза Иван Советников на ПМЭФ-2025 назвал «в границах 10 млрд рублей» ежегодно. Третья — полная социально-экономическая цена, включающая здоровье, рабочее время, углерод, экосистемные услуги, воздействие на воду и долгосрочное восстановление. Международные оценки показывают, что после включения этих компонентов итоговая сумма способна оказаться в разы выше традиционного имущественного счета.
Наблюдаемый ущерб в 10 млрд — это остаточный ущерб после работы системы защиты, а не оценка того, сколько сгорело бы при нулевых расходах. Высокий бюджет и относительно низкая сумма остаточного ущерба сами по себе не доказывают неэффективность расходов, ровно как и не доказывают их эффективности.
Почему 27 миллиардов — это страховая премия, а не стоимость пожаров
Рослесхоз в 2026 году прямо перечисляет среди назначений средств авиационный и наземный мониторинг, содержание формирований, обнаружение и тушение. По сути, 26,6 млрд рублей — это страховая премия государства самому себе: деньги платятся за наличие авиации, лесопожарных станций, людей и возможности прибыть к пожару до того, как он станет катастрофой.
Сейчас государство сознательно расширяет площадь активной противопожарной защиты — к январю 2026 года зоны контроля (то есть территории, где выполняется противопожарный мониторинг) сокращены на 210 млн гектаров. Экономически это означает, что Россия взяла на себя обязательство тушить на огромной дополнительной территории, для чего нужны новые авиаотделения, персонал и инфраструктура. В Сибирском федеральном округе на 2026 год финансирование мер пожарной безопасности увеличили на 1,5 млрд рублей именно из-за обслуживания бывших зон контроля.
Динамика сезонов показывает, что система работает. В 2024 году на землях лесного фонда зарегистрировали 8,9 тысяч пожаров на площади 8,3 млн га. В 2025 году площадь сократилась практически вдвое — до 4,3 млн га при 6,8 тысячи пожаров. На 3 августа 2026 года зарегистрировано 6,6 тысячи пожаров, что больше, чем на ту же дату 2025 года (5,5 тысячи), но площадь составила 2,8 млн против 4,2 млн га. Средний размер пожара упал примерно на 44% — около 424 га на зарегистрированный пожар против 764 га годом ранее. Приписывать это только росту финансирования нельзя: сильно различаются погода, география и причины возгораний. Но и списывать со счетов вложения в раннее обнаружение и авиацию — тоже неверно.
Проблема регресса: кто платит за чужой огонь
Один из самых показательных сюжетов касается возврата денег с виновников пожаров. В октябре 2025 года Рослесхоз сообщал, что 817 пожаров общей площадью 435 тысяч га перешли на лесной фонд с земель других категорий. При общих затратах на тушение в 8,2 млрд рублей регионы к тому моменту предъявили иски на возмещение затрат всего на 1,4 млн рублей — около 0,017% от суммы затрат. Рослесхоз потребовал от регионов подготовить иски по всем таким пожарам, поэтому 1,4 млн — промежуточный снимок, а не окончательная сумма взыскания. Но как показатель слабости механизма регресса цифра говорит красноречиво.
Причины возгораний тоже требуют осторожной интерпретации. Министр природы Забайкалья говорил, что в 2025 году 90% причин были связаны с человеческим фактором. В то же время Рослесхоз указывал, что значительная площадь крупных пожаров Забайкалья и Бурятии находилась в удаленных районах, где основной причиной стали сухие грозы. Человек может доминировать по числу очагов, а несколько природных пожаров в труднодоступной местности дают большую часть пройденной огнем площади и стоимости тушения.
Мировые исследования добавляют еще один фактор риска. Анализ экстремальных пожарных сезонов в лесных регионах мира за 2002–2023 годы показал, что в экстремальные годы площадь пожаров была как минимум в пять раз выше обычной, а антропогенное изменение климата повысило вероятность таких сезонов. Планирование по «среднему прошлому году» становится все менее надежным.
Почему официальные десять миллиардов — не полная цена
Российская методика сама объясняет разрыв между официальным ущербом и реальной ценой бедствия. В разъяснении Рослесхоза сказано, что реальный ущерб лесам соответствует стоимости древесины на корню по установленным государством ставкам. При установленном нарушителе в расчет входят расходы на тушение, очистку территории, восстановление. В акте о лесном пожаре предусматриваются предварительные оценки потерь древесины на корню, заготовленной лесопродукции, зданий, сооружений, машин и оборудования. Там не учитывается стоимость заболеваний населения из-за мелких дисперсных частиц, потерянного рабочего времени в задымленном городе или глобального климатического ущерба от выбросов углерода.
Площадь, пройденная огнем, тоже не равна площади уничтоженного леса. Рослесхоз подчеркивает, что в среднем погибает лишь около 10% насаждений на пройденной огнем площади. Миллион гектаров в пожарной статистике нельзя автоматически умножать на рыночную цену зрелого леса. Но живой поврежденный лес может хуже выполнять экологические функции, даже если его древесина не признана утраченной. Различие между «не погиб» и «экономических потерь нет» принципиально.
Региональные цифры хорошо иллюстрируют проблему двойного счета. Уральский федеральный округ: Рослесхоз оценил последствия сезона 2025 года примерно в 950 млн рублей вместе с затратами на тушение. Из них 675 млн пришлось на тушение и 275 млн — на стоимость погибшей древесины. Почти три четверти учтенной суммы связаны с расходами на борьбу, а не со сгоревшим капиталом. В Забайкалье итоговая оценка за 2025 год составила около 2,8 млрд рублей (ущерб лесному фонду по 168 пожарам — 1,955 млрд плюс 1,081 млрд затрат на тушение 440 пожаров). В декабре 2025 года правительство выделило еще 2,6 млрд из резервного фонда на возмещение регионам затрат по ликвидации последствий — это дополнительные расходы после сезона, не плановый бюджет.
Невидимый счет: дым, углерод и экосистемные услуги
Исследование российских лесных пожаров на спутниковых данных за 2016–2021 годы оценивало среднюю площадь горевших лесов в 8,3 млн га в год и выбросы примерно в 193 млн тонн углерода в год, тогда как официальная отчетность за тот же период показывала около 79 млн тонн. 193 млн тонн углерода соответствуют приблизительно 708 млн тонн CO₂. Это валовые пожарные выбросы по методике исследования, а не готовая денежная оценка ущерба, но масштаб расхождения с официальной отчетностью говорит сам за себя.
Экосистемные услуги — отдельная статья. Всемирный банк оценил совокупный ущерб от пожаров 2024 года в Бразилии в $35,9 млрд, или 1,5% ВВП страны. В оценку вошли $17,1 млрд производственных потерь, $9,8 млрд стоимости углеродных выбросов, $7,1 млрд бремени преждевременной смертности и $1,9 млрд других потерянных экосистемных услуг. Сам Всемирный банк отмечает, что расчет остается нижней границей. Это лучший международный аналог того, как могла бы выглядеть российская расширенная статистика: не один показатель стоимости погибшей древесины, а матрица ущерба.
Для водных ресурсов пожарный риск тоже не сводится к сгоревшим деревьям. Интенсивные пожары изменяют сток, эрозию, поступление осадочного материала и качество исходной воды, создавая риски для водоснабжения. Лес работает как инфраструктурная экосистемная услуга водосбора, стоимость которой проявляется в расходах ниже по течению. Гектар леса имеет две разные цены: цену древесины и цену потенциала и услуг, которые этот лес производит десятилетиями. Российский учет ущерба намного лучше видит первую, чем вторую.
Лос-Анджелес и мировой контекст стоимости катастроф
Финальная оценка Munich Re за 2025 год — около $53 млрд совокупных потерь от январских пожаров в Лос-Анджелесе, из которых $40 млрд покрыла страховка. Munich Re называет это самым дорогостоящим пожарным бедствием за всю историю своей базы. Около 30 человек погибли, более 16 тысяч строений уничтожено (9 419 при Eaton fire и 6 845 при Palisades fire), еще около 2 тысяч повреждено. Исследователи UCLA Anderson в предварительном анализе оценивали потери имущества и капитала в диапазоне $76–131 млрд. Разница с Munich Re не означает ошибку: модели считают разные объекты по разным методикам.
Годовая мировая статистика Munich Re за 2025 год: $224 млрд общих потерь от природных катастроф и $108 млрд застрахованных. Погодные катастрофы обеспечили 92% общей и 97% застрахованной суммы. Из $108 млрд застрахованных потерь около $40 млрд пришлись только на лос-анджелесские пожары — 37% всех застрахованных потерь от природных катастроф в мире за год.
Сравнивать Россию с Калифорнией напрямую бессмысленно: там пожар приходит в плотную городскую застройку с дорогими домами и высокой страховой стоимостью, а значительная часть российских миллионов гектаров горит в труднодоступных районах. Но международный опыт опровергает упрощенную формулу, будто страхование показывает «реальную стоимость» катастрофы. Страхование делает видимым ущерб застрахованным активам, но не покрывает загрязнение воздуха, незастрахованный лес, потерю биоразнообразия или общественный ущерб здоровью. Развитое страхование создает второй независимый слой оценки риска через рыночную стоимость активов. В России такого слоя для огромной части лесных территорий нет, и бюджетная статистика остается главным инструментом.
Тушить, предотвращать или восстанавливать: что считает бюджет
На 2026 год Рослесхоз сообщает о 3,5 млрд рублей федерального финансирования на увеличение площади лесовосстановления против 2,5 млрд в 2025 году. По этой бюджетной линии пожарная охрана в 26,6 млрд примерно в 7,6 раза больше. Но формулировка «в восемь раз больше на тушение, чем на восстановление» слишком груба. Во-первых, 26,6 млрд — не чистое тушение, а также мониторинг, готовность и профилактика. Во-вторых, 3,5 млрд — не все деньги на воспроизводство лесов: есть региональные расходы, обязанности арендаторов, компенсационное лесовосстановление. Федеральный проект «Сохранение лесов» на 2025–2030 годы получил 71,4 млрд рублей, в которые входят расходы на лесное семеноводство, питомники, уход, техника, видеомониторинг и противопожарная составляющая. На 2026 год Рослесхоз называл 12 млрд по проекту, из них 7 млрд — регионам.
Качество восстановления — отдельный болевой пункт. В марте 2026 года Рослесхоз заявил, что будет проверять качество искусственного лесовосстановления: за последние десять лет в ряде регионов доля списанных лесных культур ежегодно превышала 60%, а по Ингушетии — 100%. «Восстановили гектар» не означает «восстановили все функции зрелого гектара леса». Государственная статистика измеряет выполненное лесохозяйственное мероприятие, а приживаемость требует ухода и контроля.
Российская модель постепенно открывает канал частного капитала через лесоклиматические проекты. Изменения Лесного кодекса, действующие с 1 января 2025 года, расширили возможности реализации таких проектов. Конкретный пример — проект «РУСАЛа» в Красноярском крае: в июне 2025 года компания и Рослесхоз продлили соглашение до 2033 года, проект предусматривает выпуск более 5 млн углеродных единиц, к моменту подписания зачислено более 1,3 млн. Проект связан с поддержкой пожарных формирований, техникой, мониторингом и тушением на площади более 500 тысяч га. Предотвращение пожара превращается из чистой бюджетной услуги в актив, создающий измеримый климатический результат.
Профилактика как инвестиция с измеримой отдачей
Экономически вопрос «тушить или восстанавливать» поставлен неверно: восстановление начинается после того, как значительная часть стоимости уничтожена. Оптимальный бюджет выбирает между дополнительным рублем профилактики, раннего обнаружения, тушения и постпожарного восстановления с учетом того, какой ожидаемый ущерб каждый из элементов предотвращает.
Исследование в журнале Science, охватившее почти 300 пожаров в 11 западных штатах США в 2017–2023 годах, использовало квазиэкспериментальный дизайн для оценки прореживания леса и контролируемого огня. Обработка уменьшала распространение и тяжесть пожаров и позволила избежать примерно $2,8 млрд ущерба. Средняя оценка — $3,73 предотвращенного ущерба на каждый $1 затрат. Когда пожар встречал обработанный участок, итоговая площадь была примерно на 36% меньше, а доля территории с умеренной и высокой тяжестью огня — на 26% ниже. Всемирный банк для одного калифорнийского водосбора оценил выгоды обработки топлива в 1,9–3,3 раза выше затрат.
Коэффициент $3,73 нельзя использовать как российский норматив. Американская ситуация с накоплением горючей биомассы после подавления естественных пожаров не идентична ситуации на бореальных территориях России. Но исследование доказывает общее положение, что профилактику можно оценивать как инвестицию с измеримой отдачей, а не только как обязательную статью расходов. В российской географии раннее тушение само может быть профилактической инвестицией, если небольшой очаг вблизи населенного пункта способен стать крупным. Тушить абсолютно каждый пожар любой ценой тоже не рационально: для далекого очага потенциальный ущерб может быть меньше стоимости доставки людей и техники.
Бюджетно оптимальная последовательность выглядит так:
- снизить число предотвратимых возгораний;
- максимально рано обнаруживать опасные очаги;
- приоритизировать тушение по ожидаемому ущербу;
- заранее снижать пожарную нагрузку там, где это экологически оправдано;
- восстанавливать только там, где естественного восстановления недостаточно;
- годами контролировать результат.
Что важно для бюджетной политики
Главный недостаток бюджетной логики в том, что расходы на предотвращение видны сразу и полностью, а предотвращенный ущерб не появляется ни в одной строке бюджета. Если дополнительные 500 млн на авиацию не дают пожару разрастись, в отчетности остаются 500 млн расходов и маленький пожар. Миллиарды спасенного имущества, здоровья и экосистем существуют только в контрфактическом сценарии. Профилактические программы структурно выглядят «дорогими», пока государство не начинает считать ожидаемый предотвращенный ущерб.
Российскому бюджету полезнее было бы ежегодно публиковать ожидаемый годовой ущерб до и после мер снижения риска, а не только фактическую сгоревшую площадь. В таком счете один регион мог бы выглядеть так:
- ожидаемый ущерб без мер,
- стоимость профилактики,
- стоимость готовности,
- стоимость тушения,
- фактический остаточный прямой ущерб,
- здоровье,
- углерод,
- экосистемы,
- восстановление.
Это позволило бы отвечать на вопрос, ответ на который сейчас невозможен по открытым российским цифрам: какой следующий миллиард приносит максимальное сокращение ожидаемого ущерба — еще один самолет, авиаотделение, видеомониторинг, противопожарная работа с населением, топливные обработки или восстановление конкретного водосбора.
Пожар — не разовое стихийное бедствие с ценником после тушения, а многолетний финансовый риск. Российский бюджет платит за него минимум четыре раза: за готовность и профилактику, за тушение, через прямой ущерб и через восстановление. Здоровье людей, углерод и экосистемные услуги остаются за пределами главной официальной цифры. 10 млрд и 27 млрд не противоречат друг другу — они измеряют разные части одного счета.
Пока государство не оценивает в одной модели предотвращенный ущерб здоровью, атмосфере, инфраструктуре, воде и будущей продуктивности леса, оно не знает экономическую отдачу. Международный опыт показывает: профилактика способна возвращать несколько единиц предотвращенного ущерба на единицу затрат. Российская задача — научиться считать этот эффект до пожара, а не только древесину и расходы на тушение после него.
