ENGЦифровизация экономики ставит новые задачи перед экономической наукой, которая должна принимать во внимание новые ранее не имевшие значение факторы. О качественных изменениях в экономике и новых задачах экономистов на фоне возникновения экономики данных мы беседуем с доктором экономических наук, профессором кафедры управления бизнес-проектами НИЯУ МИФИ Виктором Абрамовым.
— Виктор Иванович, можем ли мы говорить о качественной трансформации экономики, происходящей на наших глазах?
— Происходят очень существенные, радикальные изменения в экономике. Сначала появилось понятие «цифровая экономика» — у нас в стране есть такой национальный проект, который с 2025 г. называется «Экономика данных». Само это переименование значимо: данные сегодня становятся самостоятельным производственным ресурсом и движущей силой социально-экономического развития — точно так же, как земля, труд и капитал. Я по образованию физик, закончил МИФИ по специальности «теоретическая физика», а кандидатскую диссертацию защитил по физике атомного ядра. Так вот, в физике мы изучаем объекты, которые остаются теми же самыми на протяжении миллионов лет: законы Ньютона, уравнения Максвелла, принципы квантовой механики не устаревают и не требуют пересмотра — они остаются неизменной основой вне зависимости от технологического контекста эпохи. А всё, что сейчас происходит в экономике, качественно меняет то, что было раньше.
Раньше, условно говоря, экономика была прогнозируемой и линейной, изменения происходили постепенно. Но на сегодняшний день она становится нелинейной, и происходит это благодаря стремительному развитию информационных технологий: темп их развития значительно превышает скорость, с которой бизнес и управление успевают их осваивать. Соответственно, формируется достаточно много «слепых зон» — ситуаций, когда мы ещё не осознаём, что именно происходит. Это не конъюнктурный разрыв и это носит системный характер. Появились «экономические лифты» — некоторые цифровые экономические гиганты сегодня имеют капитализацию под триллион долларов. И именно эта непредсказуемость делает происходящее не просто важным, но по-настоящему захватывающим — как для исследователя, так и для практика. Это очень интересно.
— Можно ли говорить о каких-то ключевых элементах происходящих изменений?
— На последнем ПМЭФ Президент Российской Федерации Владимир Путин говорил о важности развития платформ — и это не случайно. Мы видим, как взлетели маркетплейсы: темпы роста Ozon и Wildberries до последнего времени превышали 40% в год. Объясняется это фундаментальными свойствами платформенных бизнес-моделей — масштабируемостью и сетевыми эффектами, когда ценность системы нелинейно возрастает с увеличением числа участников. Маркетплейсы имеют сегодня самую высокую рыночную силу.
Второй ключевой элемент — это большие данные и искусственный интеллект как технологическая основа всей этой трансформации. Объём мировых данных растёт экспоненциально: если в 2010 г. он составлял порядка нескольких зеттабайт, то к 2028 г. ожидается многократный рост в десятки раз. При этом 90% всех накопленных данных являются неструктурированными или слабоструктурированными — и именно ИИ открывает возможность извлекать экономическую ценность из этого ранее «мёртвого» ресурса.
Третий важнейший элемент, особенно актуальный для индустриального сектора, — это технологии цифровых двойников. Цифровой двойник предприятия или технологического процесса — это не просто математическая модель, а динамическая система, которая в реальном времени обменивается данными с физическим объектом и позволяет существенно повысить качество управленческих решений. По оценкам аналитиков, внедрение цифровых двойников позволяет повысить операционную эффективность промышленных компаний на 15–35% за счет предиктивного обслуживания, сокращения простоев оборудования и оптимизации ресурсопотребления. Это тот самый мост, который соединяет экономику данных с реальным производством.
Согласно расчётам ведущих цифровых компаний, если в России активно использовать сквозные цифровые технологии, можно выйти на темпы роста ВВП в 7%.
— Из этого можно сделать вывод, что пока они используются недостаточно?
— Сквозные цифровые технологии активно используются, но потенциал остаётся большим. По оценкам McKinsey, полное раскрытие экономического потенциала генеративного ИИ способно создать десятки триллионов долларов добавленной стоимости в мировом масштабе, и это лишь один из элементов этой системы.
Но чего на сегодняшний день действительно недостаточно — это цифровых денег. В моём понимании цифровые деньги — это замыкающая сквозная цифровая технология, своего рода «последняя миля» цифровой трансформации экономики. Посудите сами: у нас уже многое перешло в динамический режим — данные передаются и обрабатываются в реальном времени, платформы мгновенно подстраиваются под поведение пользователей, логистика управляется алгоритмически. А деньги у нас по-прежнему статичные: обычные деньги — это просто числа на счету, они не несут в себе никакой встроенной логики, никаких условий исполнения. Токенизированные деньги, включая цифровые валюты центральных банков (CBDC), стейблкоины и токенизированные депозиты коммерческих банков, способны быть программируемыми: деньги сами «знают», при каких условиях они должны перейти от одного участника к другому, что радикально снижает транзакционные издержки и исключает посредников из целого ряда операций. Именно поэтому токенизация денег — это не просто финтех-инновация, а системообразующий элемент зрелой цифровой экономики. Только когда деньги станут такими же «живыми» и программируемыми, как данные и платформы, цифровая экономическая система замкнётся в полноценный контур, и тогда весь потенциал сквозных цифровых технологий сможет реализоваться в полной мере.
— Что это значит?
— Это значит, что мы можем измерять количество денег лишь в определённые моменты времени. Каждый рубль обезличен и «интегрирован» в общую сумму на счету — мы не знаем, откуда он пришёл, и не можем задать условия его использования. В парадигме цифровых денег появляется уникальная возможность управлять потоками, а не суммами. Цифровой рубль — это те же деньги, но каждый рубль обладает индивидуальной меткой, как серийный номер у банкноты, и реализован через блокчейн как программируемый объект. Мы в любой момент можем отследить его путь. Конечно, многие опасаются тотальной прозрачности — но цифровые деньги не отменяют ни наличные, ни безналичные расчёты. Зато для государства появляется эффективный механизм «окрашенных» денег: можно проверить, дошла ли субсидия до получателя, освоен ли бюджетный грант по назначению. Для корпораций — это автоматизация расчётов в цепочках поставок. Для населения — удобный инструмент, который со временем откроет доступ к широкому спектру токен-сервисов. Это переход в динамическую логику финансовых отношений.
— Что Вы имеете в виду в данном случае под токенами?
— Токен по своей сущности — это цифровой актив с индивидуальной меткой. У обычных активов, например акций, стоимость измеряется деньгами на определённый момент времени — это статичные активы, как и безналичные деньги: мы видим лишь «снимок» их стоимости в конкретный момент. Токены же — это принципиально динамические активы, функционирующие в логике смарт-контрактов: их обладатели могут заранее, «на берегу», договориться о правилах взаимодействия, зафиксировать эти условия в коде, и система будет автоматически исполнять именно то, о чём договорились стороны — без посредников, без возможности одностороннего нарушения договорённостей. В зависимости от назначения различают платёжные токены, утилитарные токены и токены-активы, каждый из которых выполняет свою функцию в цифровой экономической системе.
— Почему это важно?
— Прежде всего — потому что это радикально сокращает транзакционные издержки, устраняя целые посреднические звенья. Многие считают биткоин и криптовалюты инструментом мошенничества. В реальности их востребованность объясняется объективной потребностью работать в динамическом режиме. Появление цифровых валют центральных банков (CBDC) — правильный, но слишком долгий ответ на эту потребность, при этом уже более 134 стран исследуют или реализуют проекты цифровых валют центральных банков. В России наблюдается явная задержка с цифровым рублём, хотя, например, в Китае пилотный проект цифрового юаня e-CNY уже в 2024 г. охватил свыше 180 миллионов пользователей. Один из аргументов против масштабирования цифрового рубля — недостаток вычислительных мощностей для обслуживания 140 миллионов россиян. Но китайский опыт показывает, что это технически решаемая задача.
— Кроме технических ограничений — что мешает России быстро внедрить цифровые рубли и токены на их основе?
— Основных проблем две: отсутствие зрелого законодательства и отсутствие системной блокчейн-инфраструктуры, хотя за рубежом крупные корпорации блокчейн уже активно используют. Но есть и более глубокая проблема — институциональная. Для использования и развития цифровых технологий и цифровых бизнес-моделей необходима среда доверия. Российскому бизнесу всего около 35 лет, и культура доверительных деловых отношений ещё формируется. Между тем именно в этом ключевое свойство блокчейна: он позволяет создавать доверительные среды технологически, не требуя предварительно сложившихся отношений между участниками. Это свойство необходимо использовать для повышения эффективности российского бизнеса.
— В чём задача науки по отношению к этим феноменам?
— Классическая экономическая наука изучала преимущественно прошлое — анализировала то, что уже произошло, и экстраполировала эти закономерности в будущее. Но сегодня мы стоим перед лицом разрыва: будущее изменяется настолько быстро, что прошлый опыт стал нерелевантен той среде, в которой мы уже живём и работаем. И поэтому необходима принципиально иная логика — управленческие решения нужно принимать в логике не из прошлого, а из будущего.
Это особенно важно в контексте инноваций. Инновация продукта даёт от 10 до 30% дополнительной прибыли. Инновация бизнес-процессов — примерно столько же. Но инновация бизнес-модели способна обеспечить рост прибыли более чем на 100% — именно это и продемонстрировали Amazon, а в России Ozon и Wildberries. Они реализовали сетевую бизнес-модель на основе цифровой платформы, и именно эта сетевая логика с её масштабируемостью и сетевыми эффектами обеспечила взрывной рост. Науке предстоит ответить на вопрос: в рамках каких бизнес-моделей и правил игры возможно максимально раскрыть потенциал данных и платформенных технологий для повышения эффективности экономики в целом?
— Но Ozon и Wildberries — это уже готовые бизнес-модели, которые можно копировать.
— Скопировать Ozon или Wildberries в техническом плане действительно можно, но добиться их успеха простым копированием не получится – у сетевых бизнес-моделей есть важная особенность: их главный актив — это огромная база участников и сложившаяся среда доверия. Скопировать это невозможно. Поэтому конкурировать с ними, создавая просто еще один маркетплейс, бессмысленно. На мой взгляд, будущее — за переходом к следующему этапу: цифровым бизнес-экосистемам.
— А в чём разница?
— Отличий достаточно, но принципиальные — это вопросы: где формируется прибыль и кто её собственник? На платформе прибыль концентрируется у владельца платформы, и он определяет правила игры. В экосистеме регламенты позволяют зарабатывать многим участникам одновременно — множество предприятий конкурирует за клиента по общим правилам, без монопольной ренты оркестратора, но с доступом к общей клиентской аналитике экосистемы.
Само понятие «экосистема» вошло в бизнес не случайно: лес после пожара быстро восстанавливается. В турбулентной экономике аналогичной устойчивостью обладают и бизнес-экосистемы. Наука должна ответить: как выстроить сетевые экономические отношения так, чтобы выгоду получало максимальное число участников? Мне эти вопросы сегодня особенно интересны — и именно ими я занимаюсь.
— В МИФИ где эти явления изучаются? В рамках какого курса?
— Я работаю на ФБИУКСе, и эти явления мы изучаем в рамках курса «Цифровая трансформация экономики». Хотел бы отметить, что и современным инженерам необходимо понимание экономической составляющей их деятельности. В МИФИ много говорится про стартапы — и это правильно. Но начать проект и масштабировать его до серьёзной экономической эффективности — разные задачи. Без понимания, как создавать ценность для клиентов и монетизировать её, стартап останется идеей на полке. Современное образование должно давать понимание возможностей гибридной среды, в которой мы живём: сегодня 67% жителей планеты используют мобильный интернет, в России этот показатель ещё выше. Мир стал одновременно физическим и виртуальным. Те же цифровые двойники на производстве это наглядно доказывают. Игнорировать его цифровое измерение невозможно. При этом вызов для образования глубже, чем просто добавить новые дисциплины: скорость появления технологий впервые в истории превысила скорость их освоения академической системой. Ответом должна стать смена парадигмы — от передачи фиксированного набора знаний к формированию метакомпетенции непрерывного обучения. Специалист, умеющий осваивать новые инструменты, встраивать их в бизнес-логику и создавать на их основе ценность — вот кого должен готовить университет будущего. Именно это мы и стараемся делать на нашем факультете, вовлекая студентов в работу над реальными проектами цифровой трансформации.
Беседовал Константин Фрумкин
